Отдельная цивилизация

А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны - как в русской бане лыжи! Владимир Высоцкий Россия тяготеет к Европе: мы участвуем в европейских первенствах по всем видам спорта, любим сравнивать себя со странами Запада, интересуемся европейской политикой. Наша школьная программа построена по европейским образцам, учебники содержат в основном сведения из истории этой части света. Мы неплохо знакомы с ее философами, часто слышим призывы использовать управленческие и государственные технологии, наработанные европейскими странами, и гораздо реже – азиатскими, никогда африканскими и латиноамериканскими. Тем болезненнее для нас каждый факт, показывающий, что Европа нас своими не считает. Особенно чувствительно было объединение все большего числа стран в блок НАТО. Протии в кого объединяются? Вернее от кого отсоединяются! От нас. В Шенгенской зоне мы не присутствуем, наш бизнес европейцы пускают к себе с большой неохотой и недоверием. После резкого сближения и даже братания в восьмидесятых – девяностых годах прошлого века, между Россией и Западом в очередной раз выросла стена. Мы действительно очень разные, Россия совершенно иная цивилизация. Православие значительно отличается от католицизма и тем более протестантизма, Александр Невский еще в 13 веке предпочел сражаться против братьев христиан на стороне мусульман. Европейские рецепты у нас катастрофически не работают, наши люди плохо приживаются в Европе, а российские туристы легко различимы в городской толпе. Нетрудно заметить разницу во многих базовых ценностях и навыках: нам ведь не придет в голову сообщить гаишнику о нарушении правил водителем, мы всегда на другой стороне., а возникшие «вопросы» предпочитаем решать на месте. Европейцем трудно понять такие наши любимые забавы, как публичные ответы на вопросы трудящихся Президентом страны или прием граждан председателем Правительства. Идет формирование образа заботливого отца нации, в то время как их человек скорее спросит: "А нельзя ли позаботиться о ком-нибудь другом?" В России не было Возрождения, не было и буржуазной революции. Мы не понимаем проблемы европейцев, также как беспризорники не понимают проблем выпускников спецшкол - с жиру бесятся. Американцы или немцы часто кажутся нам дураками, точно так же как мы кажемся дураками чукчам: моемся каждый день, нижнее белье одеваем. Если говорить на «народном» языке то для нас европейцы – суки, в смысле: предатели, те, кто сдает своих ментам. Мы же с точки зрения европейца – бандиты. Их жизнь основана на праве. Наша - на справедливости, «на понятиях». Для них привычно свои проблемы решать в суде, для нас более естественно обращение к уважаемому человеку, то есть, вопросы решаются по-семейному. Ну и отношение к Конституции принципиально различно. - У вас кто президент? - Медведев. - А у кого реальная власть? - У Путина. - И вы это считаете нормальным? - Да». Замечательно различия проявляются в языке. Русский язык предназначен для выражения эмоций и имеет для этих целей внушительный набор средств. Фраза на русском, практически всегда неоднозначна, поэтому технические термины у нас всегда заимствованы, чаще всего голландские или английские. В русских народных песнях нет действия – это передача настроения. Ну правда ведь - неправда ведь, что я - грабитель ловкий? У нас ведь нет никаких сомнений в том, что Китай, Япония или Индия являются отдельными цивилизациями. Проблема в том, что эти страны, сохраняя самобытность, успешно встраиваются в общемировой порядок. Россия же пытается в одиночку противостоять всему миру. И надрывается раз за разом. Без нас плохо. Дело не в том, чтобы нас не было, а в том, чтобы мы менялись адекватно ситуации. Русская цивилизация построена на глубочайшем убеждении в своей уникальности, исключительности, своей несмешиваемости с другими. На том, что любой уехавший и даже любой критикующий – предатель, что самое большое наказание для русского человека – жизнь за пределами Страны. Быть русским – не иметь право говорить правду вслух и публично. Уезжали, и первые уехали богатые, образованные люди, знавшие очень хорошо, что Вена и Берлин остались целы и что там, во время занятия их Наполеоном, жители весело проводили время с обворожительными французами, которых так любили тогда русские мужчины и в особенности дамы. Они ехали потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли, или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего. Они уезжали и до Бородинского сражения, и еще быстрее после Бородинского сражения, невзирая на воззвания к защите, несмотря на заявления главнокомандующего Москвы о намерении его поднять Иверскую и идти драться, и на воздушные шары, которые должны были погубить французов, и несмотря на весь тот вздор, о котором писал Растопчин в своих афишах. Они знали, что войско должно драться и что ежели оно не может, то с барышнями и дворовыми людьми нельзя идти на Три Горы воевать с Наполеоном, а что надо уезжать, как ни жалко оставлять на погибель свое имущество. Они уезжали и не думали о величественном значении этой громадной, богатой столицы, оставленной жителями и, очевидно, сожженной (большой покинутый деревянный город необходимо должен был сгореть); они уезжали каждый для себя, а вместе с тем только вследствие того, что они уехали, и совершилось то величественное событие, которое навсегда останется лучшей славой русского народа. Та барыня, которая еще в июне месяце с своими арапами и шутихами поднималась из Москвы в саратовскую деревню, с смутным сознанием того, что она Бонапарту не слуга, и со страхом, чтобы ее не остановили по приказанию графа Растопчина, делала просто и истинно то великое дело, которое спасло Россию. Перечитывая Льва Толстого «Войну и мир» мы понимаем, что дело не только и не столько в несмешиваемости с другими, но и в уникальности стиля мышления и поведения народа, его абсолютной неевропейскости. А вот выдержка из фултонской речи Черчилля. Общая стратегическая концепция, которой мы должны придерживаться сегодня, есть не что иное, как безопасность и благополучие, свобода и прогресс всех семейных очагов, всех людей во всех странах. Я имею в виду прежде всего миллионы коттеджей и многоквартирных домов, обитатели которых, невзирая на превратности и трудности жизни, стремятся оградить домочадцев от лишений и воспитать свою семью в боязни перед Господом или основываясь на этических принципах, которые часто играют важную роль. Чтобы обеспечить безопасность этих бесчисленных жилищ, они должны быть защищены от двух главных бедствий - войны и тирании. Согласитесь, что человек русской культуры так расставить приоритеты не может. Взаимоотношения между народами удивительно стабильны, вот что написал Фридрих Ницше полторы сотни лет назад. Опаснейшая эмиграция. - Из России происходит эмиграция интеллекта: едут за границу, чтобы читать и писать хорошие книги. Но это ведет к тому, что покинутое умами отечество всё больше и больше становится пастью Азии - хищной пастью, которая близится, готовясь проглотить маленькую Европу. И наши проблемы и фобии Европы остались теми же. Русский - не означает кровь, русский – это стиль мышления. Трудно назвать более русских по менталитету людей, чем Александр Васильевич Суворов или Александр III. Первый – наполовину швед, наполовину армянин, второй - на 80% немец. Различия между живущими здесь людьми могут нам казаться огромными, но люди других культур их просто не различают. Иногда только уехав в Израиль или Германию, люди понимают, что они русские. В лифт, где стоят два японца, входят украинец, татарин, грузин и еврей. Один японец другому – эти русские все на одно лицо! Наша цивилизация по праву называется северной. Она выработала специфические приемы жизни и выживания, не зря говорят: что русскому здорово, то немцу – смерть. Русский воспринимает себя как часть окружающего мира, часть планеты, обладающая личностью. В отличие от европейца считающего себя совершенно отделенным, от буддиста, слитого с миром, русский не ощущает резких границ между собой и окружающей средой. Он ощущает себя хозяином всего что вокруг. Отсюда неприятие принципа священной частной собственности, ненависть к переменам, когда без его разрешения что-то меняют в его окружении – фактически в нем самом. Отсюда же и привычка думать в масштабе всей планеты – все касается русского человека, это его мир. Непросто жить в условиях, когда все равны, все начальники, и чтобы друг друга не поубивать, нужно включить других людей в себя, а себя в других людей. Все русские являются продолжением друг друга, получаем неотделимость общества и государства, примат государства над личностью, попытка строить общество по типу семьи. Каждый раз, произнося с восторгом: «Правильно! Вот это по-нашему!», или с укоризной и легким смущением: «Как-то это очень по-русски…» мы ясно осознаем, что мы особенные.